Неточные совпадения
— Да, — отозвался брат, не
глядя на него. — Но я подобных видел. У народников особый отбор. В Устюге был один
студент, казанец. Замечательно слушали его, тогда как меня… не очень! Странное и стеснительное у меня чувство, — пробормотал он. — Как будто я видел этого парня в Устюге, накануне моего отъезда. Туда трое присланы, и он между ними. Удивительно похож.
Студенты, смеясь и толкаясь, обступили Ярченко, схватили его под руки, обхватили за талию. Всех их одинаково тянуло к женщинам, но ни у кого, кроме Лихонина, не хватало смелости взять
на себя почин. Но теперь все это сложное, неприятное и лицемерное дело счастливо свелось к простой, легкой шутке над старшим товарищем. Ярченко и упирался, и сердился, и смеялся, стараясь вырваться. Но в это время к возившимся
студентам подошел рослый черноусый городовой, который уже давно
глядел на них зорко и неприязненно.
С удивлением
глядел студент на деревья, такие чистые, невинные и тихие, как будто бы бог, незаметно для людей, рассадил их здесь ночью, и деревья сами с удивлением оглядываются вокруг
на спокойную голубую воду, как будто еще дремлющую в лужах и канавах и под деревянным мостом, перекинутым через мелкую речку, оглядываются
на высокое, точно вновь вымытое небо, которое только что проснулось и в заре, спросонок, улыбается розовой, ленивой, счастливой улыбкой навстречу разгоравшемуся солнцу.
Наконец дело с Эммой Эдуардовной было покончено. Взяв деньги и написав расписку, она протянула ее вместе с бланком Лихонину, а тот протянул ей деньги, причем во время этой операции оба
глядели друг другу в глаза и
на руки напряженно и сторожко. Видно было, что оба чувствовали не особенно большое взаимное доверие. Лихонин спрятал документы в бумажник и собирался уходить. Экономка проводила его до самого крыльца, и когда
студент уже стоял
на улице, она, оставаясь
на лестнице, высунулась наружу и окликнула...
Хирург заметно волновался: он нервно крутил усы и притворно скучающим взглядом блуждал по рядам
студентов; когда профессор-патолог отпускал какую-нибудь шуточку, он спешил предупредительно улыбнуться; вообще в его отношении к патологу было что-то заискивающее, как у школьника перед экзаменатором. Я смотрел
на него, и мне странно было подумать, — неужели это тот самый грозный NN., который таким величественным олимпийцем
глядит в своей клинике?
Всех этих подробностей косая дама почти не слушала, и в ее воображении носился образ Валерьяна, и особенно ей в настоящие минуты живо представлялось, как она, дошедшая до физиологического отвращения к своему постоянно пьяному мужу, обманув его всевозможными способами, ускакала в Москву к Ченцову, бывшему тогда еще
студентом, приехала к нему в номер и поселилась с ним в самом верхнем этаже тогдашнего дома Глазунова, где целые вечера, опершись грудью
на горячую руку Валерьяна, она
глядела в окна, причем он, взглядывая по временам то
на нее, то
на небо, произносил...
— Да кто управляет-то? три человека с полчеловеком. Ведь,
на них
глядя, только скука возьмет. И каким это здешним движением? Прокламациями, что ли? Да и кто навербован-то, подпоручики в белой горячке да два-три
студента! Вы умный человек, вот вам вопрос: отчего не вербуются к ним люди значительнее, отчего всё
студенты да недоросли двадцати двух лет? Да и много ли? Небось миллион собак ищет, а много ль всего отыскали? Семь человек. Говорю вам, скука возьмет.
Когда, в последние годы моего пребывания в Дерите, началась руссификация Дерптского университета и профессорам, местным уроженцам, было предложено в течение двух лет перейти в преподавании
на русский язык, Кербер немедленно стал читать лекции по-русски. Язык русский он знал плохо, заказал русскому
студенту перевести свои лекции и читал их по переводу,
глядя в рукопись. И мы слушали...
Теперь «пудельки» стали красавцами-студентами, в изящнейших, длиннейших студенческих сюртуках
на белой подкладке; по-прежнему предупредительно-вежливые, почтительно улыбающиеся; а мать сделалась еще безобразнее и накрашеннее, омерзительно было
глядеть.
Нахмурив брови и в упор
глядя в лицо
студенту, Раубер обстоятельно объясняет ему, что цветная тряпочка, которую он
на себя навесил, никак не может способствовать изучению анатомии, а тот, кто не знает анатомии, не может быть врачом, никоим образом не может!
Студент глядел на нее с каким-то умилением. Белавин тоже останавливал
на ней по временам свои задумчивые голубые глаза.
Студент отвернулся к окну и сквозь двойные стекла, от нечего делать, стал
глядеть на двор, где отдыхал помещичий дормез, рядом с перекладной телегой, и тут же стояли широкие крытые сани да легкая бричка — вероятнее всего исправничья. А там, дальше —
на площади колыхались и гудели толпы народа.
Это разделение семейных прелестей было хорошо известно
на заводе, и один шутник сказал как-то, что если уж жениться
на Зиненках, то непременно
на всех пятерых сразу. Инженеры и студенты-практиканты
глядели на дом Зиненко, как
на гостиницу, толклись там с утра до ночи, много ели, еще больше пили, но с удивительной ловкостью избегали брачных сетей.
Продолжая улыбаться, Василиса вдруг всхлипнула, слезы, крупные, изобильные, потекли у нее по щекам, и она заслонила рукавом лицо от огня, как бы стыдясь своих слез, а Лукерья,
глядя неподвижно
на студента, покраснела, и выражение у нее стало тяжелым, напряженным, как у человека, который сдерживает сильную боль.
Вот что, Николаша… Я знаю, ты станешь браниться, но… уважь старого пьяницу! По-дружески…
Гляди на меня, как
на друга…
Студенты мы с тобою, либералы… Общность идей и интересов… B Московском университете оба учились… Alma mater… (Вынимает бумажник.) У меня вот есть заветные, про них ни одна душа в доме не знает. Возьми взаймы… (Вынимает деньги и кладет
на стол.) Брось самолюбие, а взгляни по-дружески… Я бы от тебя взял, честное слово…
Он говорил не спеша, подняв брови, и внимательно
глядел на Токарева своими маленькими глазами.
Студенты и Катя украдкой приглядывались к Балуеву.
Потом он спрашивал себя: а зачем ему надо было лезть из своего подвала в этот котел кипящий? И недоумевал. Но все эти думы вращались где-то глубоко в нём, они были как бы отгорожены от прямого влияния
на его работу тем напряжённым вниманием, с которым он относился к действиям врачебного персонала. Он никогда не видал, чтоб в каком-нибудь труде люди убивались так, как они убиваются тут, и не раз подумал,
глядя на утомлённые лица докторов и
студентов, что все эти люди — воистину, не даром деньги получают!
— А там и чаще! Пешком уж стал захаживать и подарки носить. А уж я-то
на порог сунуться не смею: вдруг я туда, а генерал там сидит… Убиваюсь… Вот однажды иду с должности мимо одного дома, где
студент этот, учитель, квартировал, — жил он во флигелечке, книгу сочинял да чучелы делал. Только
гляжу, сидит
на крылечке, трубочку сосет. И теперь, сказывают, в чинах уже больших по своей части, а все трубки этой из рта не выпускает… Странный, конечно, народ — ученые люди…
Никто не ответил.
Студент глядел на молчаливое, разраставшееся зарево, и его затылок с вьющимися волосами был молодой, и когда я
глядел на него, мне почему-то все представлялась тонкая женская рука, которая ворошит эти волосы. И это представление было так неприятно, что я начал ненавидеть
студента и не мог смотреть
на него без отвращения.
Красиво поводя плечами, он потрепал детей за щеки и подал
студенту руку небрежно, не
глядя на него.
Студент разочарованно замолчал. Ему всегда становилось грустно, когда он в жизни натыкался
на грубость и несправедливость. Он отстал от землемера и молча шел за ним,
глядя ему в спину. И даже эта согнутая, узкая, жесткая спина, казалось, без слов, но с мрачною выразительностью говорила о нелепо и жалко проволочившейся жизни, о нескончаемом ряде пошлых обид судьбы, об упрямом и озлобленном самолюбии…
Заразителен я, как инфлуэнца. Жалуюсь я
на скуку, важничаю и от зависти клевещу
на своих ближних и друзей, а
глядишь — какой-нибудь подросток-студент уже прислушался, важно проводит рукою по волосам и, бросая от себя книгу, говорит...
— Э, что там приемы. К черту! — крикнул
студент, и у него этот крик вырвался неожиданно таким полным и сильным звуком, что он вдруг почувствовал в себе злобную и веселую радость. — Я слишком много намолчался за эти два месяца, чтобы еще разбираться в приемах. Да! И стыдно, и жалко, и смешно
глядеть, Павел Аркадьевич,
на вашу игру. Знаете, летом в увеселительных садах выходят иногда дуэтисты-лапотники. Знаете...
«Пьянствовал, видно, толстая морда!» — неприязненно подумал Прошка,
глядя на красное, веселое лицо Чубарова. Догадка, в сущности, была справедлива: Чубаров всю ночь кутил у «старого
студента» Воронина, жившего
на одинокой дачке в лесу, и теперь вышел, чтобы достать припасов для продолжения пирушки. Кстати, задумал немного освежиться.
Потом он
глядел на спящего
студента, которого днем целовала девушка, и еще с большим злорадством поправлялся...
— Ничего, отец, ты не беспокойся. Выздоровеешь, да еще как откалывать-то начнешь — по-небесному! — продолжал отец дьякон. Он лежал
на спине и мечтательно
глядел в потолок,
на котором играл неведомо откуда отраженный солнечный луч.
Студент ушел курить, и в минуты молчания слышалось только тяжелое и короткое дыхание Лаврентия Петровича.
— 26 целковых! — сказал Кузьма и пожал плечами. — У нас в Качаброве, спроси кого хочешь, строили церкву, так за одни планты было дадено три тыщи — во! Твоих денег и
на гвозди не хватит! По нынешнему времю 26 целковых — раз плюнуть!.. Нынче, брат, купишь чай полтора целковых за фунт и пить не станешь… Сейчас вот,
гляди, я курю табак… Мне он годится, потому я мужик, простой человек, а ежели какому офицеру или
студенту…
А сам Николай Евграфыч
глядит на этой фотографии таким простаком, добрым малым, человеком-рубахой; добродушная семинарская улыбка расплылась по его лицу, и он наивно верит, что эта компания хищников, в которую случайно втолкнула его судьба, даст ему и поэзию, и счастье, и всё то, о чем мечтал, когда еще
студентом пел песню: «Не любить — погубить значит жизнь молодую»…
Выйдя наружу,
студент пошел по грязной дороге в поле. В воздухе стояла осенняя, пронизывающая сырость. Дорога была грязна, блестели там и сям лужицы, а в желтом поле из травы
глядела сама осень, унылая, гнилая, темная. По правую сторону дороги был огород, весь изрытый, мрачный, кое-где возвышались
на нем подсолнечники с опущенными, уже черными головами.
— Я не желаю жить более в этом доме! — крикнул
студент, плача и
глядя на мать со злобой. — Не желаю я с вами жить!
До прихода поезда
студент стоял у буфета и пил чай, а почтальон, засунув руки в рукава, всё еще со злобой
на лице, одиноко шагал по платформе и
глядел под ноги.
Холод утра и угрюмость почтальона сообщились мало-помалу и озябшему
студенту. Он апатично
глядел на природу, ждал солнечного тепла и думал только о том, как, должно быть, жутко и противно бедным деревьям и траве переживать холодные ночи. Солнце взошло мутное, заспанное и холодное. Верхушки деревьев не золотились от восходящего солнца, как пишут обыкновенно, лучи не ползли по земле, и в полете сонных птиц не заметно было радости. Каков был холод ночью, таким он остался и при солнце…
Но отчего, когда я
гляжу в зеркальное окно вагона, я всегда вижу призрак
студента с голодными глазами, который быстро и безнадежно стремится за поездом, бесследно исчезает
на шумных остановках — и снова несется за поездом, мелькает, как маленькая тень над солнечными долинами Арно, над стремнинами Норвегии, над бурным простором Атлантиды?
Его нельзя было принять ни за
студента, ни за торгового человека, ни тем паче за рабочего, а
глядя на миловидное лицо и детские, ласковые глаза, не хотелось думать, что это один из тех праздношатаев-пройдох, которыми во всех общежительных пустынях, где кормят и дают ночлег, хоть пруд пруди и которые выдают себя за семинаристов, исключенных за правду, или за бывших певчих, потерявших голос…